Наталья шатихина адвокат

Содержание

Новости экономики и финансов СПб, России и мира

Наталья шатихина адвокат

— Это взаимоподпитывающие понятия. Наверное, я себя больше чувствую практикующим юристом, потому что работа эта занимает куда больше времени, чем работа на факультете. Работу на кафедре я рассматриваю как некий вариант pro bono: я должна научить людей.

Потому что студент должен верить человеку, который ему говорит. Чтобы он верил, он должен видеть человека, который сам чего–то добился — в науке или на практике. С другой стороны, факультет — место, где у тебя не ржавеет мозг.

Потому что практика у нас ущербная, выдает несколько стандартных схем — и все. От тебя больше ничего не требуется. А в уголовном праве вообще ширина тропинки — 20 см. Преподаватель же читает всю практику, всю теорию, да еще время от времени сам писать должен.

Еще это кадровая работа: я могу выбрать из молодых ребят с факультета перспективных и пригласить в нашу фирму. И я реально знаю, кто чего стоит.

С юрфака спбгу вышла добрая половина топовых юристов страны. следите за карьерой своих выпускников?

— Я за многими слежу, благо сейчас соцсети это позволяют. Шесть действующих министров — наши выпускники, за ними и так все следят. Да и рынок заполнен фирмами с участием моих однокашников. Где–то уже и мои студенты подтягиваются, но в основном наше поколение.

Мы все работали уже с первого курса. Все менялось стремительно, и все начинали работать еще студентами. В моей юности были конторы, состоящие из одних студентов.

Все изменилось, и они оказались в равном положении со старыми юристами. Лекции на факультете были самым актуальным источником правовой информации.

Баз данных не было, законодательство отслеживали по “Российской газете”, писали все с листа.

Тогда и сформировался нынешний юридический рынок. Даже в юркомитете мэрии работали студенты–выпускники, хотя и было противоречие с законом о госслужбе, но надо было набрать людей, которые понимали, как надо работать.

Люди заканчивали учебу уже ведущими специалистами администрации. Вижу своих первых выпускников, которым сейчас за 30, и некоторые многого достигли.

Мы сейчас смеемся, но Михаил Гальперин, замминистра, — это уже поколение моих студентов.

Конкуренцию вам ваши студенты составляют?

— Для их поколения создать крупную контору с нуля почти нереально. Рынок к середине нулевых был фактически полностью сформирован, они оказались в более сложном положении, чем мы. Сейчас они могут вести самостоятельную практику, где–то они более шустрые, могут какого–то клиента забрать.

Но в серьезных проектах конкуренция идет уже между крупными фирмами. Поэтому мои студенты в основном работают у кого–то. В масштабе рынка крупных игроков ни в России, ни в мире появиться, как считается, уже не может. В результате слияний, дроблений действующих игроков — да.

Скорее возможна другая ситуация: когда небольшая фирма сидит годами в каком–то теплом кармашке. Это вполне возможно, но вы же понимаете, что это вопрос не конкурентной борьбы. Иногда случаются ситуации, когда молодой специалист, как говорят на нашем жаргоне, “ловит звезду”.

Ему 30 с небольшим, к нему начинают идти первые клиенты, совращать его предложениями на них поработать — им это, может быть, было бы дешевле. Здравая реакция состоит в том, чтобы предложить себя сделать партнером в своей же фирме и взять на себя этот аккаунт.

Но некоторые уходят в свободное плавание, и, сколько я таких случаев помню, они остаются небольшими — иногда очень бойкими, но небольшими — игроками. И крупный проект они все равно вытащить не могут. Потому что у него есть два–три человека, а чтобы вытащить проект, должно работать 15 иногда очень разноплановых людей.

Ваши ключевые практики, как я понимаю, банкротства и уголовные дела?

— Мы много занимаемся проблемными активами. У нас прекрасные практики недвижимости, инфраструктуры, но сегодня половина активов — проблемные. И почти каждый спор заходит в уголовную сферу. Я с удовольствием занималась бы любимым делом — анализировала бы риски.

Но платить за это мало кто готов. Крупные компании часто предпочитают отдавать такую работу иностранным консультантам. А потом я то и дело вижу у пришедшего ко мне клиента положительное заключение от международной фирмы по ситуации, которая в итоге взорвалась.

Ты читаешь и спрашиваешь: а кто вам, ребята, такое написал? По закону все правильно описано, и риски вроде бы проанализированы. Но это же изначально была мертвая схема! И другая крайность: у нас бытует в народе миф, что дешевые юристы лучше, все равно от них ничего не зависит.

В итоге мы уже сталкиваемся с ситуацией, когда она запущена.

Рынок сегодня переполнен околоюридическими шарлатанами. Сейчас все стараются разработать все новые и новые стандарты оказания юридических услуг. А нужно–то другое: надо просто развенчать этот народный миф.

Ну есть ведь рейтинги…

— и работают на западном рынке. А у нас часто для людей позиция фирмы в рейтинге — это признак того, что она не по карману.

Когда среднестатистический человек узнает, что адвокат работает на крупную фирму, он скорее откажется от услуг. Он, может быть, был бы готов к нему обратиться как к отдельному адвокату, но видит красивый офис.

Еще о деньгах никто не говорил, а он уже презюмирует, что в гонораре будет заложен и этот офис.

А между тем большая компания может себе позволить то, чего не может маленькая, — не получать крупных текущих возмещений. У нас сейчас начинается движение в эту сторону, и крупные компании, те же госкорпорации, часто не готовы много платить за текущую работу. Они готовы платить success fee, по результату.

Что это значит? А то, что в течение 4–6 месяцев компания будет работать бесплатно или почти бесплатно. Сохранится ли этот тренд дальше или это просто примета кризисного времени — посмотрим. Хотя в России бизнес в основном мыслит простыми категориями: он хочет представлять себе уровень затрат на стадии планирования.

А крупные заказчики вообще говорят: мы нисколько затрат сейчас нести не будем. Вы можете взять этот проект, отработать и получить 20%.

Иногда выкупаем требования. У нас есть финансовые инструменты в управлении, которые позволяют в иных случаях забрать ситуацию под себя. Я считаю, что это неверно, не совсем юридическая работа. Но многие юристы выкупают, потому что считают, что им так дешевле.

Только полной уверенности, что, вложив 10–15 млн рублей, ты в конце получишь что–то назад, нет. Ты можешь хорошо проанализировать правовую позицию, но у нас всегда есть вероятность, что человека, уже обложенного со всех сторон, почему–то выпустят за границу.

И мало кто готов вкладываться, зная, что будет очень серьезное противодействие, в том числе коррупционное.

Участок на Крестовском, где ваши партнеры строят дом, тот самый случай?

— Нет, это проект, никакого отношения к юридическому бизнесу не имеющий. Это просто вложение клиентских денег партнерами, управление инвестициями.

У нас есть несколько таких проектов, которые требуют вложения денег, а у некоторых клиентов есть потребность в таком инвестировании. Обычно начинается с какого–то непрофильного актива, который создает проблему.

Впрочем, конкретно я к этому проекту не имею отношения. Краем глаза слежу, просто чтобы понимать, что там все в порядке.

А завод “комплект”, долги которого купили ваши партнеры?

— Чем–то схожая ситуация. Был вложен актив — без меня, я даже не участвовала в принятии этого решения. Должен был получиться короткий и профицитный экономический проект без всяких проблем.

Формулировалась задача помочь людям, перехватив острую ситуацию, и с каким–то доходом из нее быстро выйти. Но, к сожалению, оказались не чисты на руку люди, которые этим занимались, и проект этот для нас вырос в такую длительную историю.

Поневоле стал нашим общим делом. Просто чемодан без ручки: нести тяжело, а бросить жалко.

Впрочем, из всех таких проектов мы все же выходим с прибылью, а не только с опытом. Хотя, если бы можно было вернуться и повторить, мы бы не полезли.

Есть юристы, которые любят войти в проблемную тему, встать на нее жестко и заработать. Но не мы. Обе описанные истории начинались как удачное вложение денег. Собственно, они сегодня удачны.

Но это не классические наши кейсы. Не то, что мы будем вспоминать в старости.

А что будете?

— Из последнего можно назвать конфликт в “О2”. Тоже история, не характерная для нас: нам привычнее не держать оборону, а догонять, обкладывать злодея. У меня, видимо, с юных лет остался инстинкт охотника и мечта работать следователем. Но сейчас все сходятся во мнении, что мы сделали большое хорошее дело. То, что с ними происходило, — так нельзя.

Так что происходило?

— Была попытка забрать бизнес — не более того. Сегодня вся строительная отрасль находится в уязвимом положении. Это бизнес непрозрачный, завязанный на целую цепочку решений. Если захотеть, можно свалить любого строителя. Независимо от объемов стройки — в 10–20 дней можно опрокинуть, было бы желание. Просто масштаб строителя соразмерен масштабу сил, которые против него надо направить.

Было возбуждено уголовное дело по сомнительному экономическому составу, не тяжкому. Дальше стандартная схема с обысками дома на глазах у детей, в офисах с изъятием техники и документов, жесткие допросы.

Почему я говорю, что люблю просчитывать риски? Мы можем сказать, что надо делать, чтобы атака не выключила тебя из бизнеса. Конечно, мало кто готов к обыску или аресту. Мы по министру (дело Алексея Улюкаева, экс–главы Минэкономразвития РФ. — Ред.

) видим, что и он не был готов. Люди, которые прошли нулевые годы, научились и подпись поставить, и не забыть сходить и получить бумажку, сложить и подшить, проверить, нет ли спецтехники. А сейчас выросло другое поколение бизнесменов.

Вот и наши клиенты, владельцы “О2”, до того мирные, что первое время мне хотелось их спросить: можно я в вас вилкой ткну? Вообще не готовы были к агрессии. С первого дня мы предлагали мировое: правовая позиция у оппонентов была очень слабая.

Были очень серьезные встречные претензии. Но война всегда обходится дороже, чем переговоры.

Нам отказали, и конфликт стал разворачиваться. Давление психологическое было колоссальным, а тут еще ответственность перед дольщиками. Но на поверку наши клиенты оказались крепкими. В итоге противостояние закончилось полным прекращением уголовного дела.

И были достигнуты договоренности, но уже на наших условиях. Я была сторонником более жестких действий: загнать их в банкротство, довести до капитуляции, но мы не можем по таким вопросам настаивать. А клиенты… им бы только строить.

Был подписан огромный пакет документов — подписание заняло двое суток.

Самый проблемный объект “О2” уже запущен. Смольный, спасибо ему, препятствий не чинит. Сложности есть на областных объектах из–за позиции отдельных чиновников, но, уверена, проблемы разрешатся. Времена не те, чтобы неприкрыто бизнес добивать, тем более рискуя сотнями дольщиков.

А те инвесторы, которые вам деньги в управление дают, не хотят поучаствовать?

— У них есть куда вкладывать. Много активов продается по бросовым ценам, и люди при деньгах берут безрисковое. Но это вопрос “О2”, а не наш. И я в них уверена, они прорвутся.

Персона

Наталья” Шатихина> 1977. Родилась в Ленинграде.> 1998. Окончила юридический факультет СПбГУ.> 2001. Начало работы в СПбГУ.> 2004. Защитила кандидатскую диссертацию на тему “Институт медиации в российском уголовном праве”. Доцент кафедры уголовного права юридического факультета СПбГУ.> 2006. Вместе с партнерами основала юридическую фирму CLC.

Компания

Фирма” CLC> Основана в 2006 году в Петербурге Натальей Шатихиной, Виктором и Мариной Горлачевыми.> В фирме работает 31 юрист (включая трех партнеров).> Выручка за 2015 год — 412 млн рублей. Нагрузка за год — 18,5 тыс. рабочих часов.> Крупнейшие практики — уголовная (выручка — 106 млн рублей, № 2 по городу), банкротство (78 млн рублей, № 3 по городу).

Павел Горошков автора

15 февраля 2017, 13:44 6334

Выделите фрагмент с текстом ошибки и нажмите Ctrl+Enter

Обсуждаем новости здесь. Присоединяйтесь!

Источник: https://www.dp.ru/a/2017/02/14/Mozhno_ja_v_vas_vilkoj_tkn

Юриста призвали к терпимости

Наталья шатихина адвокат

Адвокатская палата Санкт-Петербурга (АП СПб) решила не возбуждать дисциплинарное производство в отношении управляющего партнера юрфирмы CLC адвоката Натальи Шатихиной после ее резких высказываний в соцсетях о громком деле Ивана Голунова. В них она утверждала, что его адвокаты заработают ему пожизненное наказание, а сам журналист «так или иначе был вовлечен в распространение наркоты».

В ответе на запрос “Ъ-СПб” заместитель президента Адвокатской палаты Санкт-Петербурга Рушан Чинокаев признал, что Наталья Шатихина допустила высказывания, которые противоречат кодексу профессиональной этики адвоката и правилам поведения адвокатов в интернете.

В июне фразы управляющего партнера юрфирмы CLC на соответствие этим документам просило проверить информационное агентство «Росбалт», однако, по данным “Ъ-СПб”, до октября ответа на жалобу в агентство так и не поступило.

Как сообщал “Ъ-СПб”, Наталья Шатихина активно комментировала ход расследования уголовного дела в отношении журналиста Ивана Голунова.

В частности, в своем Telegram-канале «Приговорчики в строю» она писала, что «Голунов так или иначе был вовлечен в распространение наркоты», а также выражала сомнения в правильности действий адвоката правозащитной группы «Агора» Дмитрия Джулая, представляющего на тот момент интересы Ивана Голунова: «Утираю подолом слезу. Он так пожизненное поднимет, боюсь»,— писала она.

https://www.youtube.com/watch?v=vOgn8xLcWN8\u0026list=PLoTptpyfwNE6lQQd_7UtnArUuXLUb_aZv

В Адвокатской палате Санкт-Петербурга заявили, что нарушение адвокатом кодекса профессиональной этики и правил поведения адвокатов в интернете стали поводом для беседы президента АП СПб Евгения Семеняко и членов совета палаты с Натальей Шатихиной.

«В ходе беседы адвокату было строго указано на необходимость максимально корректного, терпимого и осмотрительного тона при высказывании своего мнения и правовых оценок в публичном пространстве. Адвокат выразила согласие с доводами руководства палаты и высказала сожаление в связи с допущенными высказываниями»,— рассказали в АП СПб.

Несмотря на это, президент Адвокатской палаты Санкт-Петербурга Евгений Семеняко решил не возбуждать дисциплинарного производства, учитывая, что Наталья Шатихина «много лет активно и успешно работает в качестве практикующего адвоката, длительное время преподает на юридическом факультете СПбГУ», а ее прежнее поведение «было безупречным».

В телефонной беседе с корреспондентом “Ъ-СПб” Наталья Шатихина заявила, что ей нечего сказать о позиции Адвокатской палаты Санкт-Петербурга.

«Я против того, чтобы адвокатов наказывали за их высказывания, какими бы они ни были»,— заявил “Ъ-СПб” адвокат правозащитной группы «Агора» Дмитрий Джулай, действия которого комментировала госпожа Шатихина.

Он также направлял в Адвокатскую палату Санкт-Петербурга обращение с просьбой не возбуждать дисциплинарное производство в отношении Натальи Шатихиной, поскольку свобода выражения мнения «является фундаментальным демократическим принципом, основой правового государства и развитого гражданского общества». «Публичные фигуры, к каковым, несомненно, можно относить и адвокатов, должны демонстрировать повышенную терпимость к критике и оценочным суждениям в свой адрес»,— указывал Дмитрий Джулай.

Уже после высказываний о деле Ивана Голунова Наталья Шатихина продолжила комментировать общественно важные события в социальных сетях. Например, в августе, комментируя задержания незарегистрированных кандидатов в Мосгордуму, в Telegram-канале она написала: Я правильно понимаю, что пока повторно не повинтили только фюрера? В смысле Навального?»

В Адвокатской палате города указали, что при выступлении в соцсетях и мессенджерах адвокаты «не лишены права руководствоваться своими политическими пристрастиями, этическими установками или эстетическими предпочтениями».

А «оценка этих обстоятельств выходит за пределы компетенции органов адвокатского самоуправления».

Управляющий партнер юрфирмы CLC Наталья Шатихина — известный в Санкт-Петербурге адвокат. Госпожа Шатихина представляла интересы врио губернатора города Александра Беглова в деле по иску о защите чести и достоинства, поданному к врио губернатора депутатом Заксобрания Санкт-Петербурга Максимом Резником.

Кроме того, она является юридическим представителем Эрмитажа, выступала в роли адвоката потерпевшего — чиновника Минпромторга Дениса Пака — в громком уголовном деле футболистов Александра Кокорина и Павла Мамаева.

Наталья Шатихина является доцентом кафедры уголовного права юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, преподает там уголовное право, криминологию и основы уголовной политики РФ.

Марина Царева

Источник: https://www.kommersant.ru/doc/4111679

Наука наказания. Наталья Шатихина – о формировании уголовной политики

Наталья шатихина адвокат
Михаил Рутман Страна и мир 16 Июля 2020

Для непосвященного уголовное право – лишь система наказаний. Для посвященного это реализация неких концепций, обеспечивающих безопасность общества.

Но разобрать такие концепции «по винтикам», оценив их в совокупности с множеством внешних факторов, – удел профессионалов высокого уровня. Доцент кафедры уголовного права юрфака СПбГУ практикующий адвокат Наталья ШАТИХИНА – одна из них.

Сегодня она отвечает на вопросы обозревателя нашей газеты Михаил РУТМАНА.

соцсети

– Предваряя беседу о нашей уголовной политике, хотелось, Наталья Сергеевна, обозначить вероятную «точку отсчета». Может ли ею стать некое «чистое» право – не связанное с социально-политическим контекстом и исходящее лишь из идеи справедливости? Ну, например, из вечных постулатов наподобие «Не убий» и «Не укради»?

– На этот вопрос наука давно ответила. Право появилось вместе с возникновением государства. Оно социально по своей природе. Упомянутые вами постулаты существуют объективно как отражение естественного права. Когда церковь сформировалась как общественный институт, она сформулировала их в виде собственных норм.

Но лишь государство своей силой оказалось способно придать им характер всеобщего регулятора. Поэтому они неизбежно несут на себе отпечаток конкретного строя, времени, политической ситуации.

Исследования эффективности корпуса таких норм формируют уголовную политику – науку о том, как управлять обществом при помощи правовых механизмов.

– Очевидно, эта политика должна иметь какую-то внутреннюю логику, продиктованную вектором развития государства. Вы видите такую логику в современной России?

– В целом ее крайне мало. Есть сегменты более внятные – например, антикоррупционный. В 2010-е годы была принята соответствующая стратегия, которая худо-бедно имеет признаки уголовной политики. Выстроить понятную, логичную и внутренне непротиворечивую политическую линию в других сферах мешают три фактора.

https://www.youtube.com/watch?v=j9k7H6EYEhs\u0026list=PLoTptpyfwNE6lQQd_7UtnArUuXLUb_aZv

Первый – тотальное господство Интернета и социальных сетей, сформировавших новую реальность, которая не подчиняется традиционным правовым моделям. В виртуальном пространстве сейчас происходит существенная часть коммуникации, а правовая норма зарождается именно по ее результатам.

Второй – переход от советской к постсоветской реальности. При социализме вся жизнь была четко регламентирована и все ее стороны увязаны между собой. Вектор задавался съездом КПСС, дальше это системно реализовывалось в различных сферах общества.

Вот, например, типовая советская застройка хотя и была не самой изящной с точки зрения архитектуры, но она тщательно продумывалась на предмет безопасности. Магазин, поликлиника, школа располагались не на случайных местах, а с учетом максимальной доступности и возможности визуального контроля. Сегодня никто даже так вопрос не ставит.

Нынешняя система не предполагает столь жесткой централизации, и комплексный, на основе долгосрочного стратегического планирования подход к безопасности непопулярен.

И, наконец, третий фактор – то, что в России нет, не было и в ближайшее время, к сожалению, не предвидится весомого гражданского общества, то есть общества взаимно ответственных людей.

Так исторически сложилось еще с советских времен – главной точкой коммуникации государства и общества остается уголовное и административное право.

Именно эта сфера составляет основную новостную повестку, она наиболее востребована обществом, поэтому в гораздо большей степени подвержена влиянию конъюнктурных и популистских проявлений. В отличие, скажем, от гражданского права, где можно проводить спокойную системную работу.

– Говоря о сегодняшнем законотворческом процессе, многие юристы оценивают его как «ситуативное право»…

– В значительной степени это так. Если, скажем, утром СМИ опубликуют новость об очередной попытке ослепить пилота самолета при помощи лазерной указки, то днем на трибуне обязательно появится депутат, который вносит законопроект о борьбе с такими указками.

На волне общественного возмущения эта идея реализуется в максимально короткий срок – так появляются законы, которые либо дублируют уже имеющиеся, либо даже противоречат им.

Причем каждый из них, даже тот, который, по уверению наших народных избранников, «не требует материальных затрат», обходится бюджету в миллионы рублей. Между тем законы принимаются сотнями – около 180 поправок в Уголовный кодекс ежегодно.

Юристы, что называется, стонут и плачут: оставьте наш несчастный УК в покое хотя бы на два года! Ведь главный признак уголовного законодательства – это его стабильность. Но кто слушает специалистов, когда слуга народа говорит от имени этого народа?!

– А ведь каждый законопроект проходит юридическую экспертизу, да и среди депутатов немало квалифицированных юристов.

– Экспертиза, как правило, либо отсутствует, либо проводится формально и сомнительными экспертами.

А депутаты-юристы просто физически не успевают отследить весь этот гигантский вал документов, который обрушивается на них ежедневно. Так что часто голосуют практически «вслепую».

Несколько утешает, правда, что 70% этих новых законов изначально «мертвые». По разным причинам их невозможно использовать, и они лежат на полках балластом.

Но есть, к сожалению, и те, что стали широко применяться, несмотря на то что явно расходятся с догмами нашего права. Самый яркий пример – ст. 264.1 УК РФ («нарушение правил дорожного движения лицом, подвергнутым административному наказанию»).

Наказывает она за повторное «пьяное вождение» и создает опаснейший прецедент «накопления вины» – административной преюдиции. От этого института совершенно осознанно отказались разработчики кодекса – ведущие ученые-правоведы. Но ст. 264.

1 туда все-таки просочилась, и теперь ее применяют даже чаще, чем «основную» 264-ю – собственно нарушение ПДД, повлекшее тяжкий вред здоровью или смерть. А законодатель открыл ящик Пандоры – на фоне одобрения обществом преюдиции по отношению к «пьяным ездокам» фактически укрепилась сама возможность такого подхода.

А это создало дополнительные аргументы, например, в пользу уголовного преследования лиц, ранее привлекавшихся к административной ответственности за незаконное участие в митингах. Теперь никто не мешает распространять эту практику на другие составы.

– Каким же, по вашему мнению, должен быть оптимальный механизм реагирования законодателя на запросы общества, касающиеся преступных проявлений?

– Прежде всего нужно убедиться, что перед нами действительно преступность, нуждающаяся в правовом регулировании. Такое явление должно быть системно, устойчиво и иррегулярно.

Те самые «группы смерти», о которых уже столько написано, это не преступность, а всего лишь временное явление, вызванное, кстати, публикацией в одной из известных оппозиционных газет. Именно она спровоцировала истерию.

И если бы не поднятый шум, полиция легко справилась бы с парой имевших место случаев в рутинном порядке.

Так вот, влияние подобного шума на законодательный процесс нужно исключить. Законодатель должен понимать, что на девять десятых принимаемый закон носит не карательный, а предупредительный характер.

Кара применяется лишь к тем, чье поведение носит откровенно девиантный, не принимаемый обществом характер и не поддается иным способам регулирования.

Поэтому способ борьбы с преступностью типа «а давайте поднимем верхнюю планку наказания с десяти до пятнадцати лет» заведомо обречен на неуспех. Да, обществу будет «брошена кость», но преступность от этого не уменьшится. Убийцу и насильника ужесточение санкции не остановит.

Тем более что все прекрасно знают: наказание «по верхней планке» практически никогда не применяют – у любого, даже самого закоренелого преступника всегда есть какое-нибудь смягчающее обстоятельство, позволяющее дать срок меньше максимального.

– Таким образом, «закручивание гаек» не эффективно в принципе?

– Абсолютно. Вместо того чтобы гасить агрессию в обществе, законодатель подобными мерами разгоняет ее.

А наше общество, к сожалению, и так неоправданно агрессивно – в нем традиционно очень низка цена человеческой жизни и здоровья.

Не воспитано также уважение к собственности – мы по-прежнему живем в парадигме «отнять и поделить». Вот эти сигналы «снизу» зачастую и «ловит» законодатель. И отрабатывает в меру своего понимания.

– Иногда, однако, создается впечатление, что он ловит сигналы не только «снизу», но и «со стороны», порой весьма некритично перенимая зарубежный опыт…

– В ряде случаев это необходимо – мы связаны с внешним миром рядом международных соглашений, и их положения имплементируются в наше законодательство, если ему не противоречат.

Но вот, например, широко обсуждаемый законопроект о домашнем насилии – просто бездумная калька с соответствующего американского закона, никакого отношения не имеющего к российским реалиям.

В свое время точно так же два американца де-факто написали главу УПК об особом порядке судопроизводства, буквально навязав не свойственную нашему праву модель. Ее с трудом и довольно грубо подогнали под российские рамки, но до сих пор она вызывает у юристов много вопросов.

В частности, применение ее к тяжким составам преступлений во многом и породило те самые порочные ситуации, когда можно возбудить абсурдное дело, мерой пресечения заставить обвиняемого признать вину, а потом ни о чем не беспокоиться в суде, где исследоваться доказательства вообще не будут. Это привело к страшному падению качества системы уголовной юстиции в целом.

– Гуманизация – один из трендов, которые мы тоже явно позаимствовали. В частности, снижение ответственности за экономические преступления…

– К сожалению, из этого хорошего посыла получилась очередная кампания. Подобному решению должно предшествовать серьезное научное исследование. Такие исследования есть, но их результатами никто не пользуется. Принимаемые законы не проходят криминологического обоснования.

Поэтому гуманизация получается столь же бессмысленной и беспощадной, как ужесточение. Когда вы видите переворачивающуюся маршрутку – это результат такой гуманизации. Законодатель многократно увеличил размер «левого» дохода, с которого начинается уголовная ответственность за незаконное предпринимательство.

Теперь сотрудникам УБЭП надо год ловить все маршрутки, суммировать их выручку и потом доказывать, что они – часть одной сети.

– Не хотелось бы, однако, чтобы наш законодательный процесс выглядел однозначно в негативном свете. Ведь так или иначе, пусть медленно, наше общество приближается к правовому. В том числе и благодаря законодательной политике.

– Я этого и не отрицаю. Уже упомянутая мною национальная антикоррупционная стратегия формирует стойкое неприятие коррупции как явления.

Многократно обруганная норма о «нулевом промилле», тем не менее, для подавляющего большинства граждан сделала неприемлемым появление за рулем «после рюмки».

Так же «точечно» работают и многие другие законодательные нормы. Но, к сожалению, общей картины это не меняет.

#уголовный кодекс #адвокат #интервью #закон

Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 122 (6720) от 16.07.2020 под заголовком «Наука наказания».

Источник: https://spbvedomosti.ru/news/country_and_world/nauka-nakazaniya-natalya-shatikhina-o-formirovanii-ugolovnoy-politiki/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.